Конкретное раскрытие единства всегда сводится к отыскиванию всей совокупности опосредующих звеньев (в том числе причинно-следственных отношений), замыкающих противоположные полюсы предмета, к прослеживанию процесса превращения противоположностей друг в друга во всей его сложности и внутренней противоречивости, а вовсе не в абстрактно-формальном приравнивании противоположностей в лоне непротиворечивой абстракции. Легко понять, что деньги — тоже товар, указывал Маркс. Гораздо труднее (но в том-то и состоит задача науки) показать, как и почему товар становится деньгами. А эта задача, в свою очередь, ведет к пониманию товара как единства противоположных экономических форм, как противоречивого единства, развивающегося в форму внешней противоположности, где это единство уже не выступает как простое одно и то же. Здесь мы имеем дело с диалектически противоречивым, с конкретным единством. «Если процессы, противостоящие друг другу в качестве совершенно самостоятельных, образуют известное внутреннее единство, то это как раз и означает, что их внутреннее единство осуществляется в движении внешних противоположностей. Когда внешнее обособление внутренне несамостоятельных, т. е. дополняющих друг друга, процессов достигает определённого пункта, то единство их обнаруживается насильственно — в форме кризиса»

Для современной буржуазной философии характерно отчетливо антидиалектическое понимание проблемы единства. Многие авторы вообще отрицают за категорией единства какой бы то ни было рациональный смысл. Неопозитивисты считают единство то искусственной формой, принципом построения «языка науки», то мистической категорией (например, Л. Витгенштейн). Экзистенциалисты, как, например, Ясперс объявляют категорию единства политически-идеологической фикцией, которая якобы противопоказана современной науке, обязанной, по Ясперсу, заниматься лишь частностями, быть «в противовес единой марксистской науке, партикулярной».